Космогонические представления


Вертикаль картины мира была представлена в мифологии индейских народов числами 13 и 9. 13 небес – последовательно от неба Луны, звезд, Солнца, Венеры, комет, черного (или зеленого) ночного, голубого (дневного) до неба бурь, белого, желтого, красного и неба гермафродита Ометеотля. Временные отрезки также ассоциировались с 13-ю. Так «неделя» состояла из 13 дней. Подземный мир, Миктлан, был представлен 9 уровнями. Путь туда длился, по представлениям индейцев, 4 дня и изобиловал препятствиями в виде двух грозящих раздавить гор, змеи, крокодила, 8 пустынь, 8 гор, морозного ветра, мечущего камни и обсидиановые лезвия. Последнее же препятствие – широкая река, которую надо пересечь на спине маленькой красной собаки. Правителю подземного мира Миктлантекутли, изображавшемуся в виде скелета или человека с черепом вместо головы, сопровождающемуся летучей мышью, пауком и совой, – следовало поднести дары и затем уже получить свое место в одном из 9 преисподних. В Миктлан попадали все, за исключением воинов, утопленников и женщин, умерших от родов. Вертикаль соединялась стоящим в центре мировым древом.


Горизонталь была представлена 4 сыновьями верховного бога. Каждый из них ассоциировался с определенным цветом – красным (восток), черным (запад), белым (север) и желтым (юг) и управлял своим годом из четырехгодичного цикла. Кроме этого, со сторонами света были связаны и боги дождя (чаки), боги ветра (павахтуны), боги-держатели неба (бакабы) и боги охоты, воинского культа, смерти и подземного мира (ягуары). Центр, скрепляющий горизонталь, был местом бога огня Шиукекутли, изображавшегося в виде старика с разветвленным носом.

Каждая из сторон света отождествлялась с определенным значением. Так, Восток представлялся страной изобилия, Запад имел благоприятное значение и ассоциировался с домом планеты Венеры – воплощением Кецалькоатля, Юг был местом бога сева, но расценивался как область зла, а Север был местом бога смерти Миктлантекутли.

К космогоническим мифам относится представление о происхождении первой пары богов, породившей 4 сыновей, ассоциировавшихся со сторонами света, в их число входили Кецалькоатль и Тескатлипока. Они принесли с небес богиню земли Тлальтекутли, которая состояла из голов и ртов, которыми кусалась, как дикий зверь. Из нее сделали землю, из волос – растительность, из глаз – колодцы и источники, из рта – реки и пещеры, из носа – долины, из плеч – горы. Через 600 лет были созданы огонь и половина Солнца, потом – первая человеческая пара, причем мужчина должен был пахать, а женщина – ткать и прясть. Боги увидели, что половины Солнца недостаточно, и сам Тескатлипока стал первым Солнцем. Потом были созданы гиганты.


Антропогонических мифов несколько. Главные из них рассказывают, что сначала боги сотворили людей из глины, но творение расплывалось, не могло двигаться, и разъяренные боги сами уничтожили их.

Далее были созданы люди из дерева, но они оказались непочтительными и непослушными. Боги вызвали потоп, многие люди погибли, а выжившие превратились в обезьян.

Следующий миф рассказывает о создании людей из кукурузы (маиса): было создано 4 человека, но они оказались слишком разумными, что не понравилось самим богам. Они навели на людей туман, чтобы многое в мире им стало непонятным, а во время их сна смастерили им 4 подруг. От этих пар пошли все племена в мире.

Еще один антропогонический миф связан с богом Кецалькоатлем, который спустился в царство мертвых Миктлан и принес дары богу смерти за позволение взять кости умерших. Но бог смерти был очень капризен, и только Кецалькоатль с костями удалился, тот пустил за ним в погоню перепела. Кецалькоатль испугался, споткнулся, рассыпал и поломал кости. Так что, когда он выскочил на землю, кости оказались разного размера. Он окропил их своей кровью, и из костей большего размера получился мужчина, а из костей меньшего размера – женщина.

Об этиологических мифах можно судить по изображению богов на рельефах изваяний, сосудов, мелкой пластике. Все они повествуют о родстве человеческого и животного мира и сочетают антропоморфные черты с офиоморфными (в виде змеи) или териоморфными (в виде орла или ягуара).


Эсхатологические мифы связаны с представлением о категории Времени и катастрофах в конце каждого цикла (эры).

Так, представлялось, что Вселенная была создана Кецалькоатлем и Тескатлипокой и прошла 4 этапа развития.

Первая эра – «Четыре ягуар», главным божеством Солнца был Тескатлипока – бог ночи, колдунов и жрецов. Эра закончилась истреблением ягуарами племени гигантов, населявших тогда землю.

Вторая эра – «Четыре ветер», богом Солнца стал Кецалькоатль – бог утренней звезды Венеры, бог ветра, науки. Эра закончилась ураганами и превращением людей в обезьян.

Третья эра – «Четыре дождь», богом Солнца стал Тлалок – бог дождя и грома, всех съедобных растений. Эра закончилась всемирным пожаром.

Четвертая эра – «Четыре вода», богом Солнца стала богиня Чальчиутликуэ – богиня вод. Эта эра также закончилась катастрофой, как и другие. На сей раз это был Всемирный потоп.

И, наконец, современная эра – «Четыре землетрясение», богом Солнца стал Тонатиу, сам бог Солнца. По представлениям индейцев, наша эра должна закончиться страшными катаклизмами.

Но не только представления о больших временных периодах, но и о меньших циклах были связаны с эсхатологическими воззрениями. Так, считалось, что каждые 52 года Вселенная подвергается опасности уничтожения, поэтому окончание цикла (13 раз по 4 года) и начало нового сопровождалось у индейцев, в особенности – ацтеков, особыми же кровавыми обрядами.


Основа этих обрядов – предотвращение всемирной катастрофы, гибели богов, и прежде всего бога Солнца. Смысл их заключается в том, что боги нуждаются в «подпитке» – человеческими жертвами, кровью воинов.

Так, к примеру, каждый год избирался молодой красивый юноша, который должен был быть принесен в жертву богу Солнца. Сам он весь год являлся имперсонатором бога Солнца, все желания его исполнялись, 4 женщины должны были от него забеременеть. В определенный срок жертвоприношения юноша поднимался по ступеням храма, где на самом верху у живой жертвы вынималось из груди сердце.

Человеческие жертвы были строго регламентированы: во время затмений приносили в жертву карликов, весной – «богиню с косами», т. е. юную девушку, а в засушливую весну – мужчину, в которого, дабы он истек кровью, кидали дротики.

Культ бога весны Шипе-Тотеку, само имя которого означает «наш вождь ободранный», также был связан с человеческими жертвоприношениями. Об этом свидетельствуют его многочисленные изображения в куртке из содранной человеческой кожи, зашнурованной на спине. От локтей у него свисают руки жертвы с растопыренными пальцами, на лице маска из человеческой кожи, об этом говорит наличие вторых губ. На голове у него – шапка из ласточкиных хвостов, в руках – жезл с погремушкой. На праздники Шипе-Тотека жрецы культа облачались в кожу жертв, танцевали вместе с воинами. Эти кровавые пляски в честь урожая сопровождались опьяняющим напитком октли из сока агавы.


Естественно, все обряды исполнялись в особом ритуальном месте, в Теокале. Это храм, представляющий собой искусственную гору, символ мировой Вертикали, Центра, все детали которого соотносятся со строительными элементами Космоса – с числами 3, 4, 7, 10, 12. Поэтому такой храм является не только алтарем для жертвоприношений, но – местом для тайного откровения, общения с богами. Об этом следует помнить, рассматривая представленные в зале Этнологического музея модели пирамид Эль Таджин и Тенаики. Каждая ступень такого храма соответствует определенному небесному уровню, поэтому восхождение по ним ассоциируется с экстатическим путешествием к Центру Мира. Опьянение, способствующее мистическому экстазу, помогает освобождению от действия законов уровней профанного пространства и вступлению в сферу трансцендентности (илл. 33).

Культура Месоамерики, как видно, была наиболее развитой и сложной. Что же касается индейцев Северной Америки, то в связи с кочевым образом жизни, постоянной миграцией племен, принадлежащих к разным языковым семьям, здесь развились только, в основном, анимистические представления – о духах, соотносящихся с различными явлениями природы, животными, растениями и птицами.


ть примитивные представления о космогонии – о холме со стеблем травы, поднявшемся из вод, или о животных (бобер, ондатра, черепаха, выдра), доставших со дна реки землю и положивших ее на черепаху. В образе демиурга здесь выступает зооморфный герой – ворон, норка, сойка, койот, паук или кролик, который похищает огонь у богов, изобретает ремесла, борется с чудовищами, учит изготовлять священные маски (ложные лица), применяющиеся при лечении болезни. Антропогонических представлений много. По одним из них, люди были созданы мыслью зооморфного демиурга, по другим – произошли от матери-Кукурузы и отца-Неба, по третьим – спустились с неба через полый древесный ствол.

На значительной территории сегодняшних государств Южной Америки – Перу, Эквадора, Чили, Боливии, Колумбии, Аргентины – приблизительно в X – нач. XVI в. находился союз племен кечуа, т. н. империя инков.

Илл. 33. Майя. Приношение в жертву. Стела

Об инкской картине мира известно, что она, согласно рельефам на ритуальных предметах, представляла собой 3 мира, т. е. 3 сферы Вертикали, олицетворяющих мир богов, мир людей и подземный мир. Между этими уровнями изображались 2 змеи, одна – вытягивающаяся вверх и становящаяся Мировым древом, другая – рекой Укаями и молнией.

У инков также существовали представления о 4 поколениях – эрах.


Первая эра – «древние люди». Они жили в пещерах, очистили землю от змей, хищников, карликов и дикарей, начали возделывать землю.

Вторая эра – тоже «древние люди», они носили одежду из шкур, поклонялись богу, имеющему 3 лица (олицетворение грома и молнии), проводили каналы и строили дома.

Третья эра – «дикие люди». Они умели ткать, жили в каменных домах, размножились, как морской песок. Всех их уничтожил потоп.

Четвертая эра – «воины». Они забросили земли предков, селились в крепостях, в скалах. Своих покойников хоронили в склепах вместе с едой и умерщвленными женщинами.

Как видно, культура инков – не такая кровавая, как ацтекская. Но и она предполагала жертвоприношения. Последние были связаны не с культом Солнца, но с культом воды и предков. Ритуальными местами были храмовые водоемы. Жертвы были бескровные – такие как кока или маис, – и кровавые. В числе их было жертвоприношение детей, не достигших 10 лет, и животных – лам и морских свинок.

Все сказанное поможет правильно оценить представленные в Далем-Дорфе керамические и каменные изображения тотемов, сосуды в животном стиле, ритуальные украшения и другие объекты культуры древней и современной индейской культуры.

А теперь, вздохнув с облегчением от того, что времена жестоковыйных ацтеков и инков прошли, направимся вниз, путешествовать по залам, представляющим культуры, где представления о темном и светлом, верхе и низе, добре и зле, жизни и смерти – не противостоят, но гармонично друг друга взаимодополняют, и символ гармонии взаимоисключающих начал – сплетающиеся и перетекающие друг в друга инь и ян – является символом философии мировосприятия всех стран Дальневосточного региона.


Следующая глава >

Источник: culture.wikireading.ru

В.Н.Топоров

Космогонические мифы и космогонические представления занимают особое место среди других форм мифопоэтического мировоззрения. Они описывают пространственно-временные параметры вселенной, т.е. условия, в которых протекает существование человека и помещается всё, что может стать объектом мифотворчества.

Космогонические представления концентрируются прежде всего вокруг актуального состояния вселенной: структура мира – набор, связь и функция его частей, иногда их количественные параметры. Это – синхронистический аспект описания космоса.

Диахронический аспект – когда описывается то, как возникла вселенная.

В мифопоэтическом мышлении актуальное состояние вселенной связывается с её происхождением (как следствие с причиной).

В мифопоэтическом сознании равнозначно

  1. объяснение и описаниемироздания (его состав, роли, которые играют в нём его объекты),
  2. ответ на вопрос, как это возникло.

Т.е. – то, что порождено в ходе создания космоса, является его составом, а то, что входит в состав космоса, возникло в ходе его развития.

Космологические представления не полностью выходят из космогонических мифов, они реконструируются также при анализе ритуалов, языковой семантики и т.п.

Мифопоэтическое сознание отождествляет природу (макрокосм) и человека (микрокосм), или наоборот — вселенная происходит из тела человека.

Высшей ценностью (максимум сакральности) обладают:

  • та точка в пространстве и времени, где совершился акт творения, т.е. центр мира;
  • само время творения («в начале»).

Космогонические мифы часто начинаются с описания того, что предшествовало творению, т.е. с описания небытия. Как правило, оно уподобляется хаосу. Описание хаоса обычно предполагает серию негативных положений относительно основных элементов космического устройства («Не существовало ещё небо и не существовала земля. Не было ещё ни почвы, ни змей в этом месте. Я сотворил их там из Нуна, из небытия. Не нашёл я себе места, на которое я мог бы встать»– гелиопольская версия древнегреческого мифа творения; «Это – рассказ о том, как всё было в состоянии неизвестности, всё холодное, всё в молчании, всё бездвижное, тихое; и пространство неба было пусто.. Не было ни человека, ни животного, ни птиц, ни человека, ни рыб, крабов, деревьев, камней, пещер, ущелий, травы, не было лесов… Не было ещё ничего соединённого…, не было ничего, что могло бы двигаться… Не было ничего, что существовало бы, что могло бы иметь существование» – «Пополь-Вух», Центральная Америка).


Тексты другого рода, наоборот, не акцентируют внимания на эпохе до творения, а непосредственно начинаются с серии утверждений о последовательном сотворении частей мироздания. Первичный материал для сотворения космоса – это, как правило, огонь, вода, земля, воздух. Иногда добавляется пятая стихия, условно соответствующая эфиру. В хаосе они смешанные и неразделимые, в космосе разъединяются и очищаются.

Основные космогонические акты:

  • разъединение скрытых в хаосе стихий;
  • установление космического пространства (разъединение неба и земли; формирование трёх космических зон и т.п.);
  • создание космической опоры (первая твердь среди первоначального океана; мировая гора; мировое дерево; укрепление на небе солнца и т.п.);
  • наполнение пространства божеством, стихиями, конкретными объектами (ландшафт, люди, растения, животные), абстрактными сущностями (дым, ткань, тень и т.п.);
  • сведение всего сущего к единому и выведение всего из единого (золотой зародыш, мировое яйцо).

Порядок сотворения мира соответствует следующей идеальной схеме:

хаос → небо и земля → солнце, месяц, звёзды → время → растения → животные → человек → дом, утварь и т.д.

Происхождение космоса предстаёт как:

  1. превращение тех или иных объектов в другие (австралийские тотемные предки, совершив свой маршрут и «утомившись», превращаются в скалы, холмы, деревья, животных);
  2. пространственные перемещения, добывание или похищение у первоначальных хранителей (гагара, утка, нырок, черепаха и т.п. добывают грязь или ил, из которых возникает мир, со дна океана у народов Сибири, американских индейцев и др.);
  3. изготовление творцом (библейская космология), иногда – необычным способом – из частей тела творца, путём изрыгания, извлечения из себя и т.п.;
  4. развитие из яйца, скорлупы, раковины и т.п.

Творец может иметь природу:

  1. божественную;
  2. человеческую (первочеловек, культурный герой);
  3. животную (ворон, койот, корова, ящерица, червь, гагара и др.).

Космогонические мифы отвечают схеме: некто неким образом сотворил нечто.

Источник: studopedia.ru

О СЕМИОСФЕРЕ

 

Есть много, друг Горацио, на свете, О чем не снилось нашим мудрецам. В. Шекспир  

 

Искусство демонстрирует бесконечное разнообразие и множественность миров, имеющихся у его творцов и творимых ими героев, персонажей. Философия и наука стремятся упростить и ограничить это множество, в пределе свести его к единой картине мира. К счастью, решение подобной задачи оказывается им не по плечу и остается недостижимым идеалом (идеалом ли?). Как бы ни относиться к подобным интенциям и претензиям философии и науки, схематизация необходима. Без нее невозможно самоопределение человека в мире.

Наиболее простые, привычные варианты схематизации — деление мира надвое: неорганический/органический; объективный/субъективный; внешний/внутренний; телесный/духовный; свой/чужой; черный/белый и т. д. Весьма полезна абстракция «жизненного мира» Эд. Гуссерля и ее вариации у психологов К. Левина, А. Н. Леонтьева, Ф. Е. Василюка. Иногда жизненный мир отождествляется с миром психическим (К. Левин). Главное свойство психического мира, мира сознания — его открытость. Поскольку предмет настоящей главы — семиосфера — значительно уже жизненного и психического мира, то удобнее воспользоваться классификацией миров К. Поппера.

Карлу Попперу принадлежит учение о «трех мирах»: 1) мир внешних объективных отношений и связей, 2) мир субъективного знания, 3) мир общего коммуникативно-конвенциального знания, знания жизненно-необходимого в людском общении, знания, не перечеркивающего ценность двух предшествующих миров, — но напротив — необходимо соотносящегося с ними и непрерывно востребующего их опыт (см.: Рашковский Е. Б., 1997). Воздержусь пока от обсуждения объективности коллективного знания или третьего мира. Более важно принять, что этот третий мир «дает надежду на сближение и взаимообщение наших субъективных миров. Третий мир автономен, он растет и развивается в истории, мы можем приобщаться к нему и тем самым для нас открывается возможность приобщаться к общечеловеческому,

преодолевать личную ограниченность» (Овчинников Н. Ф., 1992, с. 44). Добавлю, преодолевать и ограниченность общечеловеческого, превосходить его. В психологии этот «третий мир» нередко называют культурой, идеальной формой, континуумом бытия-сознания. Как бы ни называть третий мир, в нем, в свою очередь, можно выделить еще три: духосферу, техносферу и семиосферу (когитосферу). В дальнейшем меня будет интересовать преимущественно последняя. Она заведомо неоднородна, поэтому имеет смысл поразмышлять о ее строении. На первых порах я не буду проводить строгого различия между вторым и третьим мирами Поппера. Я исхожу из того, что их должна характеризовать общность строения, а их сердцевину должно составлять живое знание. Главное, что их объединяет, — это незавершенность, недосказанность, открытость к изменениям и развитию, внутренний диалогизм, полифония и полицентричность. Мои размышления не претендуют на истинность. Я вполне разделяю утверждение К. Поппера о погрешимости всякого знания и, в первую очередь, своего собственного.

Что же представляет собой живое знание, построенное посредством многих языков? Можно ли представить себе его образ? Такие попытки делались неоднократно. Их лейтмотивом звучал образ пространства — globus intellectualis — Лейбница, затем более известные духосфера, ноосфера, семиосфера, когитосфера, техносфера (все они включают также и знания), перцептивное пространство, мир сознания, ментальное пространство, логическое пространство, поле, провал, пирамида, тупики, лабиринты, глубины, бездна незнания, вершины знаний и т. п. Звучали и энергетические мотивы: знание — свет, знание — сила, эйдетическая энергия или энергия образа, пороховой погреб, фонтан, энергия заблуждения. Реже звучали мотивы времени: вечная истина, эпоха просвещения, серебряный век, хронологическая провинция. Встречаются и вполне конкретные метафоры: мозг, крыша, корабль дураков, параноев ковчег, менталитет и т. п.

Все приведенные образы и метафоры, конечно, имеют право на существование, поскольку они рождены воображением и языком, а с языком не поспоришь: он имеет свои законы. Но все же один образ придется отбросить сразу. Это идентификация знаний и мозга, или размещение знаний, даже сознания, в пространстве мозга. О. Мандельштам заметил, что «колба не является пространством, в котором совершается химическая реакция. Это было бы чересчур просто». По такому же чересчур простому пути идут и некоторые ученые, склонные искать не там, где потеряно, а там, где светлее. Приведем по этому поводу размышление М. К. Мамардашвили, которое полезно знать представителям компьютерной науки, наивно полагающим, что моделирование функций мозга — это и есть моделирование знания и сознания:

«Можно, например, пытаться показать, как те или иные сознательные состояния вызываются процессами в нейронах головного мозга и комбинациями их активности. Но независимо от успеха или неуспеха попытки такого рода ясно, что знание о нейронах не может стать элементом никакого сознательного опыта, который (после получения этого знания) порождался бы этими нейронами. Так вот, это и есть один из шагов редукции: в объяснении образований сознания понятие нейронов является лишним, лишней сущностью, поскольку, в принципе, ни в какой воображаемой культуре, ни в каком вообразимом сознательном существе эти процессы, вызывающие, как мы знаем (я слово «знание» подчеркиваю), активность сознания, не могут стать элементом сознательного опыта. Мы отгорожены как раз от того, что физически обусловливает наше сознание, отгорожены экраном самого этого сознания (экраном, образующим горизонт событий внешнего мира). (Мамардашвили М. К., 1984, с. 28).

Эти слова в полной мере относятся и к рассуждениям об асимметрии функций левого и правого полушарий, без упоминания которой не обходится, кажется, ни одна работа, посвященная механизмам творческой деятельности. Асимметрия не вызывает сомнения, как и то, что мозг обеспечивает работу сознания. Но нелепо пытаться сделать работу того или иного полушария элементом сознательного опыта. К тому же нельзя забывать, что мозг в принципе «беспартиен». На нем может быть записано любое знание, любой опыт, независимо от их осмысленности, истинности, нравственности и прочих существенных измерений человеческого сознания и бытия.

Сказанное, конечно, ни в коем случае не умаляет значения исследований физиологии мозга, в том числе и опыта моделирования его деятельности. Мозг — такая же тайна и загадка, как и сознание, но это разные тайны, а не одна. Их различению мешает язык, самомнение, эгоцентризм: «в моей голове родилась мысль», «в моем мозгу зародилась идея» и т. п. Вот что писал по этому поводу М. М. Бахтин, анализируя творчество Ф. М. Достоевского:

«Достоевский сумел открыть, увидеть и показать истинную сферу жизни идеи. Идея живет не в изолированном индивидуальном сознании человека, — оставаясь только в нем, она вырождается и умирает. Идея начинает жить, то есть формироваться, развиваться, находить и обновлять новые идеи, только вступая в существенные диалогические отношения с другими чужими идеями. Человеческая мысль становится подлинной мыслью, то есть идеей, только в условиях живого контакта с чужой мыслью, воплощенной в чужом голосе, то есть в чужом, выраженном в слове

сознании. В точке этого контакта голосов-сознаний и рождается и живет идея.

Идея — как ее видел художник Достоевский — это не субъективное индивидуально-психологическое образование с «постоянным местопребыванием» в голове человека; нет, идея интериндивидуальна и интерсубъективна, сфера ее бытия не индивидуальное сознание, а диалогическое общение между сознаниями. Идея — это живое событие, разыгрывающееся в точке диалогической встречи двух или нескольких сознаний» (Бахтин М. М., 1994, с. 294).

Здесь ключевое слово — между. Вот в этом «между» и находится семиосфера. Она не только экстрацеребральна, но и интериндивидна.

Сложнее отделить сферу знаний от сферы умений, которую называют техносом, или техносферой, хотя когда-то слово «техне» означало и знания, и умения, и мастерство, и искусство. Сегодня это другое. Сложно отличить сферу знаний и от духосферы, в которую чаще всего поселяли совесть и мудрость —Софию. Все эти сферы, конечно, пересекаются. Более того, они имеют один источник. Это — душа, непременными атрибутами которой издавна считаются познание (семиосфера), чувство (духосфера) и воля (техносфера).

Прототипом выделения атрибутов души и перечисленных сфер несомненно являются размышления Платона о составе человека. Приведу их в изложении Мамардашвили:

«Из чего составлен человек? Вот у него чувственность, страсть, наслаждения, аффективная природа. И есть разум. Платон же сравнивает это с двумя конями. Есть пылкий конь, который стремится вперед, не стоит на месте, он быстр. А есть конь-разум, который рассчитывает. Значит, разум, скажем, в голове, а чувственность — это живот. Это чисто символические условные обозначения, а есть еще и третье. Оно называется мужеством. Иногда у Платона это мужество олицетворяется в образе возничего, который управляет конями. Это не разум управляет конями, а мужество, заимствуя что-то от разума и что-то от чувственности.

Идея Платона состоит в том, что все это должно быть представлено в строении общества. Представлено в соотношении и гармонии» (Мамардашвили М. К., 1997, с. 306).

Надо ли говорить, что все это действительно представлено? Но обществу до гармонии так же далеко, как нам — до Платона.

Понятие «духосфера», введенное П. А. Флоренским, постепенно возвращается в культуру, для которой более привычны представления о ноосфере и техносфере. Человеческая мысль, в соответствии с прогнозами В. И. Вернадского, действительно стала геологической силой. Подчеркнем: мысль, а не разум (не ноо). Можно даже сказать сильнее: техносфера если и не задушила

ноосферу в колыбели, то не позволила ей нарастить мускулы. К Голосам разума человечество издавна прислушивается вполуха, а порождения техносферы весомы, грубы, зримы, они всегда перед глазами. Техносфера проще, понятней, удобней. Вновь прислушаемся к языку. Техносфера стала технократией или технократия создала техносферу — это не суть важно. А ноосфера не сумела породить ноократию (а может быть, все же сумеет?). Власть и разум несовместимы. Во-первых, разум эмоционально привлекателен, а «власть отвратительна, как руки брадобрея». Во-вторых, власти нужны простые, быстрые, стандартные решения. Она нечувствительна к проблемам и смыслу. Она пользуется скорее плодами, а не трудами разума, да и то лишь от случая к случаю в качестве средства достижения своих целей. Но все же человеческие проблемы желательно решать не перетягиванием каната. Для этого оно выработало другой механизм — механизм диалога, понимания, к которому оно, правда, не так уж часто прибегает. Да и языки разные. Общение между властью и интеллектуалами похоже на общение между представителями так называемого точного и гуманитарного знания. И то и другое нередко напоминают перестукивание в тюрьме без знания кода. Но договариваться все же придется, иначе ноосфера окончательно разделится на мир и антимир. И тогда будет совершенно неважно, кто мир, а кто антимир, кто будет виноват в гибели человечества — ноосфера или техносфера. Ведь нелепо обсуждать, какое из двух Я в человеке, первое или второе, решило свести счеты с жизнью. Все равно погибли оба. Речь идет не о том, чтобы пугать человечество. Оно не из пугливых. Правда, неясно по причине ли безумной храбрости, феноменальной тупости или равнодушия к своей судьбе. А может быть, всего вместе? Уж сколько раз твердили миру, что движение, активизм, прогресс представляют собой ценности не только не абсолютные, но и часто весьма сомнительные. Приведем еще одно размышление относительно «целесообразности движения», имеющее прямое отношение к целесообразности и смыслу научно-технического прогресса:

«Но раз уж мы начнем руководствоваться принципом целесообразности, то дозволительно спросить: целесообразность с чьей точки зрения? Если «с точки зрения ноги», то с нее достаточно, если она хорошо сгибается и разгибается. Но если «с точки зрения головы», и стало быть, всего организма, то целесообразность будет в том, чтобы ноги не занесли, куда не следует» (Ухтомский А. А., 1978, с. 102).

Приглушить бездумный прогрессистский жар может лишь повышение интереса человека к самому себе, к миру, к жизни. Все это не так уж плохо было задумано, чтобы непрерывно реформировать, переделывать, усовершенствовать. Реформаторский зуд выше всего там, где отсутствуют устоявшиеся формы, а бесконечные реформы препятствуют их становлению. (К сожалению,

как заметил Н. А. Бердяев, гений формы — не русский гений, он с трудом совмещается с властью пространств над душой. Сегодня с распадом СССР эти пространства не только сжались как шагреневая кожа, но и по многим обстоятельствам стали разорванными. Будем надеяться, что компенсацией этого станет появление вкуса к форме).

Техносфере и ноосфере недостает одной малости — признания реальности духосферы. Напомним библейскую последовательность творения: «Дух. Жизнь. Разум». Когда мы лишаемся духа или забываем о нем (теряем присутствие духа), то искажается знание, техника порождает глобальные проблемы современности. Их предвидел еще А. Бергсон, писавший, что небывалое по масштабам воздействие на природу приводит к разрастанию человеческого тела сверх всякой меры. Этому телу недостает такой же большой души (см. Д. Реале и Д. Антисери, 1997, с. 500—501). Такие же беспокоящие человечество проблемы порождают идеология, религия, точнее, религиозный фанатизм… На глобальные проблемы возможен и другой взгляд:

«Нет проблем, беспокоящих человечество, — существуют только проблемы, беспокоящие каждого в отдельности. И дай Бог, чтобы мы беспокоились такими проблемами, потому что общим состоянием человечества является как раз отсутствие такого беспокойства» (Мамардашвили М. К., 1995, с. 17).

В дальнейшем я буду пользоваться преимущественно понятиями духосфера, техносфера, семиосфера, рассматривая их как отражение некоторой эмпирической реальности, своего рода контекста, в котором существует сфера образования.

Отношение духосферы, техносферы и семиосферы к сфере жизни — вопрос, к сожалению, далеко не философский. Он, впрочем, только таким никогда и не был, не побуждался праздными мотивами или соображениями. Границы между ними весьма относительны. Ведь для создания первых духовных символов нужна была техническая сноровка и какие-никакие, но знания. А если говорить о памятниках человеческого духа, то их красота, совершенство и смысл несоизмеримы с любыми мыслимыми достижениями техносферы и семиосферы (ученые и инженеры с этим могут поспорить). Как бы мы ни сетовали на конструктивизм техносферы, которому всегда сопутствуют деконструктивизм и разрушение, или на неудержимость развития семиосферы, которому сопутствуют ошибки, заблуждения, искажения реальности, все три сферы равно необходимы друг другу. Хотя дух все чаще отлетает от науки и техники, он с такой же неизбежностью возвращается к ним. Вслед за прозрением относительно антропного принципа организации Вселенной этот принцип (в виде души и духа) стал возвращаться в гуманитарное знание, в частности, в психологию (см.: Лефевр В. А., 1996).

Оставим на время этот печальный и бесконечный сюжет и обратимся к сфере знаний.

Понятие «семиосфера» принадлежит Ю. М. Лотману (1984). Он использовал его для обобщенного наименования знаковых систем. Мы несколько расширили его объем, включив в него системы знаний, выраженных и существующих посредством разнообразных знаковых систем — языков, изображенных на рис. 1. Обозначение сферы знаний как семиосферы весьма условно. Ее с таким же правом можно было бы назвать когитосферой. Последнее название, однако, может ввести в заблуждение, так как за «когито» в современном словоупотреблении закреплены в основном понятийные, словесно оформленные пласты знаний.

В обозначении всех трех указанных сфер используется пространственная метафора. Будем придерживаться ее. К времени и энергии обратимся немного позже.

Конечно, образ сферы весьма приблизителен. О сложности ее внутреннего устройства можно только догадываться. Достаточно сослаться на то, что адекватной изотропному цветовому (только цветовому!) пространству оказалась сферическая модель цветового зрения, лежащая в четырехмерном евклидовом пространстве (см.: Соколов Е. Н., Измайлов Ч. А., 1984).

Для сферы знаний, семиосферы число измерений будет равно числу мыслимых и немыслимых языков, дополненное неопределимым веером значений и смыслов. В евклидовом (даже четырехмерном) пространстве она не поместится. Для нее будут недостаточными и пространства Лобачевского — Минковского — Эйнштейна. Однако лучшего образа в культуре пока нет. Воспользуемся им. Он все же лучше, чем унылые образы банка данных, базы знаний, бытующих в компьютерной науке и технике. Это даже не образы, а непродуктивные, не стимулирующие мысль сравнения.

Космогоническая (именно космогоническая, а не космологическая, так как представлениям о семиосфере до «логии» далековато) метафора интуитивно приемлема. В своем воображении, представлении, знании человек вышел в Космос задолго до полета Гагарина. Это было не научное предвидение, а эмоциональное предвосхищение:

«Ребенком я чувствовал, что во всех нас есть некая тревожная сила. Вот почему мои персонажи оказались в небе раньше космонавтов» (М. Шагал).

У гуманитарного знания на такую метафору не меньше прав, чем у астрономии и физики на метафоры, имеющие гуманитарное происхождение. Например, прототипом принципа дополнительности Н. Бора было давнее знание о том, что нельзя одновременно мыслить, испытывать страсти и наблюдать за их течением. Физики для объяснения парадокса Эйнштейна — Подольского — Розина наделили разлетающиеся половинки расколотой частицы общим сознанием. Они же наделили электрон свободой воли и т. п. Иначе говоря, они вчитывают в картину физического

мира, в знание о нем свое знание о своем сознании. Они одушевляют микромир точно так же, как язычники одушевляют свой макромир.

Эта традиция неистребима. Компьютерная наука черпает свои метафоры из когнитивной науки, когнитивная наука, в свою очередь, использует компьютерные метафоры. Сегодня этот обмен, увы, кажется, исчерпал себя и перестал давать приращение нового знания, что, впрочем, в последнее время все отчетливее осознается обеими науками. Показательно, что они независимо друг от друга стали обращаться к психологии действия, за чем, несомненно, последует обращение к психологии знания, понимания, сознания. Перечисленные области представлены в когнитивной науке столь же скудно, как и в компьютерной.

Как бы то ни было, но достижения любой науки рано или поздно меняют не только наши знания о мире, но и представления о знании. Эта мысль не нова. В 1921 г. А. Эйнштейн в работе «Геометрия и опыт» писал, что сам человеческий опыт, его интегральные образы и даже физиологическое восприятие форм могут быть изменены и преобразованы согласно новым концепциям пространства и времени. Он не склонен был недооценивать сложность мира человеческого опыта и признавал, что теория относительности — это детская игрушка по сравнению с детской игрой.

Семиосфера сложнее расширяющейся Вселенной. Зато она делает ее обозримой, а, стало быть, и доступной пониманию. Обозримость достигается за счет пульсаций семиосферы, которая способна сжиматься и расширяться, вновь становиться необозримой. Ее кажущаяся, а порой и неслыханная простота и целостность сменяется новой неправдоподобной раздробленностью и сложностью. В семиосфере есть свои «прибитые к сфере» (образ Данта) или блуждающие звезды, гиганты, карлики, скопления, галактики, туманности, пустоты, черные дыры, самопроявляющиеся вспышки (озарения) новых и сверхновых знаний, долго идущий (или медленно доходящий) свет старых. Есть свои молекулы, атомы — понятия, имеющие планетарное строение, втягивающие в свою орбиту другие понятия и сами движущиеся по «чужим» орбитам; свои «элементарные» частицы (образы, метафоры), пронизывающие семиосферу со скоростью мысли, способные трансформироваться в любые другие частицы. Есть ассоциативные поля с сильными, слабыми и сверхслабыми взаимодействиями, есть свои фазовые переходы. В ней живут свои демоны и гомункулусы, имитирующие свободу воли. Семиосфера — это незавершенный мир с полным набором координат, бескрайним пространством, бесконечным временем, точнее, с богатым набором времен (физическим, историческим, психологическим, личным-автобиографическим…) и с разными представлениями о бесконечности (актуальная, потенциальная…).

Пространство и время семиосферы обладают еще более странными свойствами по сравнению с пространством и временем Космоса. Пространство не только искривляется, но и субъектируется, «овременяется», более того, меняется на время, трансформируется в него. Время, в свою очередь, трансформируется в пространство, становится действующим лицом, останавливается, течет вспять, «выходит из колеи своей», и из него можно выпасть. Его мерой становятся мысли и действия. В одной временной точке собираются прошлое, настоящее, будущее. Материя в семиосфере исчезает, а пространство и время приобретают вполне ощутимые физические свойства. Например, пространство оказывается душным, затхлым, небо кажется с овчинку, время — тяжелым, давящим, невыносимым, оно может мчаться, останавливаться, теряться в пространстве и т. п. Словом, в семиосфере есть многое, что не снилось современной физике и астрономии. Не будем спешить строить модель сферы человеческого знания. Гуманитариям далеко до А. Эйнштейна, который «простенькой» формулой, состоящей из четырех символов, описал половину Вселенной. Это превосходный пример ее концептуального сжатия. Приведу пример поэтического или эмоционального сжатия Мирозданья:

 

И сады, и пруды, и ограды, И кипящее белыми воплями Мирозданье — лишь страсти разряды, Человеческим сердцем накопленной. Б. Пастернак  

Это если и не вся вторая половина, то иной взгляд на Вселенную, ее одушевление. Идея концептуального ли, эмоционального ли, а, скорее, человеческого сжатия, свертывания мира — идея очень давняя. Н. Кузанский (1401—1464) писал:

«Как сила человека человеческим образом способна прийти ко всему, так все в мире приходит к нему, и стремление этой чудесной силы охватить весь мир есть не что иное как свертывание в ней человеческим образом вселенского целого» (1979, т. 1, с. 261).

И все же физики, вероятно, ближе к созданию общей теории поля, чем гуманитарии — к созданию общей теории знания (семиосферы). Трудности ее исследования сопоставимы с трудностями изучения человека. Она, как и он (включая и его бытие), никогда не равны самим себе.

Предложенный образ семиосферы относится к классу гносеологических образов (В. С. Тюхтин, 1972). Такие образы действительно представляют собой живое знание. Они подобны живому движению и действию, более того, содержат их в своей ткани. Они не могут быть заучены, а должны быть построены и сохранять при этом свойство открытости. Гносеологические образы выполняют функции не только дидактической наглядности. Они способны сжимать знания и вновь открываться (взрываться),

расширяться, затем снова сжиматься. Собственно, образ семиосферы и ее возможные пульсации демонстрируют свойства гносеологических образов. К их числу относятся образ планетарной модели атома, образ двойной спирали генетического кода, образ генома культурного и духовного развития, о котором разговор впереди. Главным свойством гносеологических образов является их эвристичность. М. К. Мамардашвили называл их интеллигибельной материей. Они содержат в себе знание до знания, то есть интуицию, на основе которой они были построены (увидены), знания как таковые и знания о незнании.

Психология, а вслед за ней и педагогика многое знают (и умеют!) о формировании умственных действий, обобщений, понятий. В теории известно о роли образов в познании и обучении. К сожалению, несравнимо меньше известно о том, как формировать гносеологические образы, образное и визуальное мышление, которым человечество обязано слишком многим (см.: Гордон В. М., 1998).

Прежде чем строить модель семиосферы или ее общую теорию, полезно хотя бы признать ее реальность и представить себе ее сложность, превосходящую любые существующие школьные и университетские предметы для усвоения. Хотя знания о ней не преподаются, тем не менее они существуют в форме знания до знания. Философы сказали бы, что знания о ней существуют в качестве априорных, пусть трижды примитивных или сказочных, мифологических, но они существуют. Психологи такое фоновое знание называют апперцепцией, не всегда обращая внимание на то, что «апперцепция в отличие от восприятия (перцепции) по определению не индивидуальна (то есть культурна, этно-культурна и т. д.) и поэтому находится за гранью собственно психологического» (Пятигорский А. М., 1996, с. 148).

Другими словами, это объективная данность, с которой необходимо считаться при организации усвоения новых знаний. Без семиосферы невозможно усвоение научных знаний, научных понятий просто потому, что отсутствует пространство, в которое они могли бы вписаться или перестроить его. Наличие семиосферы представляет собой не только условие усвоения знаний (любых, не только научных), но и зону ближайшего и более отдаленного развития всей системы знания. То, что представление о семиосфере, как, впрочем, и о духосфере, техносфере, складывается у человека стихийно, вовсе не означает, что размышления и построение более осознанного представления о ней бесполезны. Из исследований в области психологии, восприятия известно, что адекватное восприятие картины мира, контекста является условием адекватного восприятия предмета, находящегося в этом контексте.

Представление о семиосфере учит и тому, что включение знаний в более широкий контекст лишает их признаков абсолютности,

окончательной истинности. Чтобы не пустить читателя по ложному следу примитивного представления сферы, дополним космогоническую метафору древнеиндийским образом сферы, который в европейской традиции использовал Н. Кузанский. Попробуйте напрячь воображение и попытайтесь представить бесконечную сферу, центр которой везде, а окружность или окраина — нигде (см.: Мамардашвили М. К., 1995, с. 45).

Сделав еще одно усилие, можно себе представить, что в семиосфере существует множество солнц. И каждый человек, находящийся в центре семиосферы, может выбрать свое собственное солнце, свою путевую звезду. Если, конечно, у него хватит мужества, хотя бы чувства юмора, чтобы не поддаться «обманам путеводным», преодолеть стадный инстинкт.

Это в высшей степени оптимистический образ места человека если не во Вселенной, то, потенциально, — в семиосфере. Наличие в семиосфере коллективного (человечества) или индивидуального субъекта делает ее живой. Равным образом, осознание человеком своего места в семиосфере, техносфере и духосфере ведет к осознанию того, что человек — не случайное явление в составе Космоса, делает его космическим субъектом (см.: Кедров К. А., 1989; Лефевр В. А., 1996). Аргументом в пользу такого беспредельного расширения семиосферы является включение в нее знания о незнании и убеждение в том, что человеческое понимание тоже не имеет границ. Этот образ, примененный к сфере знаний, помогает почувствовать ограниченность и комизм представителей — держателей того или иного знания, самодовольно пренебрегающих другим знанием.

Продолжим размышления о семиосфере, попробуем представить себе то, что о ней известно, и сформулируем некоторые требования к будущей модели семиосферы.

Семиосфера — это многомерное пространство, которое держится благодаря внутренним напряжениям, имеющим разную природу. Первым источником этой напряженности является постоянно меняющееся соотношение между знанием и незнанием. Разница между знанием о знании и знанием о незнании порождает то, что на психологическом языке называется аффектом неудовлетворенности (хотя, конечно, есть немало ленивых и нелюбопытных или таких, которые знают только то, что они знают, и не стремятся узнать что-нибудь еще); на языке искусствоведения — эффектом недосказанности. Второй источник лежит во внутренней противоречивости знаний, побуждающей либо к ее минимизации, либо — к обострению противоречий, доведению их до абсурда, взрыва и перестройки знания, к созданию новой парадигмы. Аналогом этого, например, в зрительном восприятии является один из законов гештальтпсихологии, носящей название закона прегнантности, стремления к хорошей форме. Третий источник, вызывающий тревожность, это соотношение между пониманием и непониманием. Он является постоянно

действующим, так как абсолютное понимание в принципе невозможно. И слава Богу. Продуктивно непонимание, разумеется, как стимул продуктивного и творческого понимания. Из него вырастает культура. Психологически это понятно и оправдано. Между значением и смыслом нет однозначного соответствия, которое могло бы быть заучено. Не говоря уж о ситуациях, когда все значения как будто бы на месте, а смысл недоступен. Имеются и достаточно пессимистические сентенции вроде той, что «мысль изреченная есть ложь».

Мы подняли семиосферу на недосягаемую высоту. Попробуем ее заземлить. П. А. Флоренский различал движение и развитие все-человеческого, сверхиндивидуального разума и обще-человеческого, индивидуального. Движение последнего, согласно Флоренскому «легче обозреваемо вследствие малости масштаба и более или менее сознательного зиждительства; это микрокосм» (Флоренский П. А., 1994, с. 251). На вопрос о том, как строится микрокосм, дает интересный ответ генетическая эпистемология Ж. Пиаже. Пиаже рассматривает ребенка как исследователя-ученого, проводящего эксперименты над миром для того, чтобы посмотреть, что получится. В результате этих мини-экспериментов ребенок строит «теории» — Пиаже называл их схемами, о том, как устроены физический и социальный миры. Встречаясь с новым объектом или событием, ребенок пытается понять его на языке уже существующей схемы. Это процесс ассимиляции, уподобления нового события предшествующей схеме. Если старая схема оказывается неадекватной для ассимиляции ею нового события, тогда ребенок, подобно хорошему ученому, модифицирует ее и тем самым расширяет свою теорию мира. Этот процесс переделки схемы Пиаже называют аккомодацией. Этот удивительно оптимистический взгляд на развитие ребенка невольно ассоциируется со строками М. Волошина: «Ребенок — непризнанный гений / Средь буднично серых людей». Попробуем продолжить эту эпистемиологическую линию размышлений и обратимся к общечеловеческому и индивидуальному, т. е. к микрокосму.

 

Глава 7

Источник: megaobuchalka.ru

Космогония (в переводе с греческого — рождение мира) — наука, изучающаяся происхождение и развитие космических объектов (астероидов, планет, звёзд, галактик и т.п.).

Необходимо отделять научную космогонию от ненаучных (религиозных, эзотерических, мифологических и др.) концепций, объясняющих рождение и развитие мироздания. Научная космогония лежит в области интересов астрофизики, при этом широко применяются методологии физики и химии.

Ещё в далекой древности человек задавался вопросом — как возник окружающий его мир. Среди мировых религий иудаизм один из первых поставил в центр своего мировоззрения и связал с этикой идею о сотворении мира Богом.

В библейской космогонии Бог изначально выступает в роли единственного создателя мира, использующегося для этого потенциал своей творческой воли. Нужно отметить, что в Библии отражены два варианта космогонии. В первом случае, речь идёт о сотворении мира из ничего. Во втором — небеса и земля предполагаются уже сотворёнными, Бог при этом создает растительный, животный мир и человека.

В древности практически каждая религиозная доктрина имела свою космогоническую мифологию. Например, в вавилонском эпосе "Энума Элиш" процесс сотворения мира очень близок к библейскому — разделение вод и тверди, сотворение дня и ночи, создание человека из глины и другие принципиальные акты творения. Но есть коренное отличие. В Библии творцом является Бог, а вавилонском эпосе — сама природа выступает в качестве преобразующей и созидающей силы.

Космогоническая мифология характерна практически для всех культур. При этом большинству космогонических мифов свойственны следующие общие моменты. Изначально существовал только хаос или пустота, которым не было присуще разделение изначальных стихий. Затем божественные силы производят структурирование космического пространства — выделяют из него отдельные элементы. Например, разделение земли и неба, дня и ночи. Некоторые мифы содержат указание на формирование космической оси, в качестве которой может выступать мировое древо или другой аналогичный объект. Итогом творения, как правило, становится создание человека и его развитие (боги обучают человека сельскому хозяйству, ремёслам и т.д.). В качестве творца выступает демиург, либо несколько демиургов. Например, божество, связанное с мужским началом и богиня-мать, ассоциирующаяся с женским. В некоторых космогонических мифах представлено разделение на добрые и злые силы, первые ответственны за создание всего полезного, вторые — всего дурного. Космогоническая мифология имеет связь с годовым циклом и соответствующими обрядами и ритуалами. Например, весеннее возрождение природы ассоциируется с первоначальным актом создания мира.

Если для религиозного мировоззрения характерно объяснение возникновения всего сущего посредством каких-то внешних сил (например, богов), то наука считает, что всё возникло естественным путем — в частности, космические объекты. В 18-м веке возникла космогоническая гипотеза Канта-Лапласа о том, что все небесные объекты были созданы из разреженного вещества или частиц, передвигающихся в пустоте космоса. Эта теория дала толчок развитию различных космогонических гипотез. В настоящее время большинство ученых склоняется к тому, что планеты и звёзды возникли в результате конденсации разреженных газа и пыли под действием сил тяготения. Но научная космогония не стоит на месте — постоянно появляются новые результаты исследований и наблюдений, которые вносят коррективы в общепринятую гипотезу.

Зарождение космогонической науки началось ещё в Древней Греции. Предположения о законах развития небесных тел высказывались античными философами в 5–1 веках до н.э. Например, Левкиппом, Демокритом, Лукрецием. В дальнейшем история космогонии связана уже с эпохой Возрождения. В создании научной картины возникновения мира участвовали Декарт, Ньютон и другие известные учёные. В частности, Ньютон первым открыл закономерности движения планет, в результате он сделал вывод, что устройство солнечной системы не может быть результатом случайности. В зарождении планетарной системы он усматривал акт божественного творения. Позднее Бюффон разработал гипотезу о возникновении планет из вещества, которое было выбито из солнца ударом огромной кометы. Кант в своих рассуждениях приблизился к современному нам взгляду на космогонию, но он не смог обосновать тезис о зарождении планет из околосолнечного пылевого облака. В дальнейшем данная гипотеза была развита Лапласом.

В целом можно сказать, что космогония находится на пересечении научного знания (в настоящее время ещё не достаточно определённого и активно развивающегося) и религиозных доктрин (сформировались давно). Как известно, еще несколько столетий назад католическая инквизиция преследовала ученых, за высказывание гипотез, противоречащих космогонической доктрине Библии. Сейчас противостояние религии и науки в этой сфере принципиально смягчилось, но все равно — вряд ли может быть достигнуто единое мнение по вопросу космогонии. Среди современных ученых незначительная часть верит в Бога и готова допустить в свои научные гипотезы идею о божественном создании Вселенной.

Источник: samopoznanie.ru

Leaf Главная  Астрономия в оттенках цивилизаций  Космогония первобытных народов

Космогония первобытных народов

Первые космогонические идеи были крайне наивны. Мы можем составить о них представление на основании мифов народов древности или устных преданий народов, населяющих некоторые области земного шара (Новая Зеландия, экваториальная и тропическая Африка и т. д.), развитие которых остановилось или задержалось вследствие различных причин; образ жизни этих народов, их орудия труда, оружие, жилища подобны тем, какие были и у наших доисторических предков, о которых нам рассказывают археологические раскопки.

Во всех космогонических рассказах древних присутствуют сверхъестественные силы, совершающие обычные и вполне понятные действия. Это очень простые наивные объяснения, лишенные всякой мистики и даваемые человеком, окруженным могущественными силами природы, в руках которых он является игрушкой и которые он пытался понять, предполагая наличие ему подобных существ, но гораздо более могущественных, чем он сам.

Первобытному человеку мир чаще всего представлялся как результат рождения, происходившего в гигантских масштабах. При этом встречаются два основных способа размножения: живорождение (как у людей и млекопитающих) или же появление из яйца.

Согласно Гезиоду, греческому поэту IX в. до н. э., вдохновлявшемуся мифологией того времени, Земля соединилась последовательно с хаосом и с небом, и в результате этого родились все боги и вся вселенная.

Некоторые племена Новой Зеландии думали, что все породил бог морей; он был сначала заключен в яйце, затем разбил скорлупу, и острова в океане представляют собой отдельные кусочки этой скорлупы.

Другие мифы непосредственно напоминают о примитивной технике, с помощью которой человек добывал себе пищу. Например, канаки — жители Маркизских островов рассказывают, что вначале существовало только море, и на нем бог "Тики плавал на пироге и для того, чтобы развлечься, удил рыбу. Однажды, вытравив лесу больше, чем обычно, он почувствовал, что кто-то схватил приманку. Приложив усилие, он вытащил на поверхность воды материк. Такая ловля богу Тики поправилась, и он стал удить в других местах и последовательно выудил все острова, известные туземцам".*

* (Этот текст заимствован из очень интересной статьи г-жи Lahy-Hollebecque "La religion", помещенной в "I’evolution humaine" (т. II, стр. 184).)

От политеизма к монотеизму

Для всех этих космогонических представлений характерно предположение о том, что перед возникновением вселенной уже "что-то" существовало: море и бог или хаос, небо и Земля. С другой стороны, вмешательство сознательного сверхъестественного существа играет довольно незначительную роль (хороший пример — сотворение земли богом Тики). Идея единственного бога, творящего всю вселенную сознательно, по определенному плану, появляется лишь тогда, когда народы становятся уже более развитыми в экономическом и социальном отношении. Хотя сверхъестественный мир, создаваемый воображением людей, и не отражал непосредственно их социальные взаимоотношения, но он находился под весьма значительным их влиянием, правда, часто с большим запозданием. Например, небо в воображении какого-нибудь католика, где помещается всевышний бог, святые и блаженные, иерархическая лестница служителей с вполне разграниченными функциями, легионы ангелов под командованием офицеров-архангелов, представляет хотя и немного отдаленное, но все же ясное подобие организации Римской империи, которую в значительной мере копировала католическая церковь. История религии показывает нам также, что замена первых небольших социальных группировок более значительными государствами с централизованными правительствами привела к принижению роли местных божеств, постепенно или совсем исчезнувших или, по крайней мере, начавших играть второстепенную роль, и к их замене государственными богами, уже не столь многочисленными, но гораздо более могущественными. Изменения социального строя как бы ускоряли обычный "процесс отвлечения", о котором говорит Энгельс в своем "Людвиге Фейербахе", в ходе которого в головах людей "…возникло, наконец, из многих более или менее ограниченных и ограничивающих друг друга богов представление о едином, исключительном боге монотеистических религий".*

* (Ф. Энгельс, Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии, Госполитиздат, 1951, стр. 16. )

Несомненно, можно иногда наблюдать развитие этого процесса также и в небольших нецентрализованных государствах. Например, в Греции монотеистические (и даже атеистические) системы увидели свет гораздо ранее эпохи Александра и создания греческой империи. Однако, помимо причин этого развития, о которых мы будем говорить более детально ниже (большой экономический и культурный подъем, жестокая борьба классов, влияние идеологии соседних народов и т. д.), не следует забывать о необходимости преодолевать местный сепаратизм, а следовательно, и древние религии, связанные с ним. Перед такой необходимостью были поставлены купцы и судовладельцы различных городов.

По-видимому, можно утверждать, что в средиземноморских странах и Малой Азии первые монотеистические тенденции и первые попытки объяснить происхождение мира путем вмешательства разумной и сознательной силы появились еще за много тысяч лет до нашей эры, вместе с возникновением обширных империй Египта и Вавилона.

Переход от наиболее древней политеистической космогонии к монотеистической космогонии в общем происходил медленно. Один из многочисленных богов, которые согласно первым примитивным представлениям принимали участие в творении мира и обладали равными правами, начинает постепенно играть главенствующую роль. В сказаниях североамериканских индейцев племени Пауни, которые мы приводим здесь из-за их наивной поэзии и любопытного совпадения с библией, мы встречаемся с типичным примером космогонических представлений той промежуточной стадии, когда многочисленные боги подчиняются одному богу. Эти взгляды соответствуют, по-видимому, периоду политического объединения, которое занимало более или менее значительное место в истории североамериканских племен перед завоеванием их европейцами. По этим сказаниям "…Бог Тирава сотворил сначала вселенную богов. Сотворив духов по своему подобию, он предназначил им место на горизонте, в соответствии с направлениями на юг, север, восток и запад. Четыре из них продолжают быть опорой неба. Тогда он вызвал к западу "яркую звезду" (планету Венеру, — Авт.), объявив ей, что он пошлет четырех богов: Ветер, Молнию, Гром и Бурю, чтобы они поселились около "Сада", и продолжали дальнейшее творение согласно его распоряжениям.

Когда Тирава захотел сделать Землю, он вызвал Яркую Звезду к западу. Она собрала облака и расстелила их в пространстве. Бог бросил туда булыжник. Облака при ударе растаяли, и там образовалась вода. Четыре бога, ударяя своими дубинками, разделили ее. И образовалась Земля. Тогда Тирава вызвал Яркую Звезду к западу и велел ей научить людей петь гимны в честь Земли. Боги стали петь. И так как еще не было на Земле жизни, над ней поднимались облака, гуляли ветры, гремел гром, сверкала молния. Ударяясь о почву, молнии внесли туда жизнь, а ураган, пронесясь над мягкими влажными частями, образовал там долины. Снова боги запели гимны о деревьях и кустах, которые "заставляют землю радоваться".

Растения росли, но в них не было жизни. Тогда ветер, дождь, молния прошли над растениями и возникла жизнь в лесу. Боги пели.

Тирава заметил в этот момент, что реки, текущие на Земле, были нехорошими. Он вызвал к западу Яркую Звезду и велел ей, чтобы она приказала богам пройти над реками. Ветры вычистили глубины вод, шел дождь, начались гром и молния; был слышен шум рек, которые текли на земле, и Тирава признал, что они хороши. Боги пели…".*

* (Этот текст также взят из статьи г-жи Lahу-Но11еbесque "La religion" ("L’evolution humaine", т. II, стр. 184). Большинство материала, содержащегося там, заимствовано из работы: J. A. Dorsey, Traditions of Skidi Pawnee, Memoires of the American Folklore Society, Boston, 1904, стр. 2-14.)

Далее творение продолжалось точно таким же образом. Тирава сотворил бизона, затем человека. Для того чтобы сотворить человека, он вызвал ужасный ураган; на Землю спустилось облако, имеющее форму воронки, и в двух различных местах облака родило мальчика и девочку, которые после долгих странствий на Земле, наконец, встретились. Они не знали еще, как распространить жизнь, которая была в них заложена. Облака, молнии, буря им внушили любовь, и с тех пор они стали обладать разумом. Они стали использовать камни, чтобы делать ножи, и сделали шалаш. После этого появились звезды, для того чтобы люди им поклонялись.

Космогонические представления вавилонян и египтян

Космогония древних народов, обитавших в Халдее и Ассирии, дает нам наглядный пример эволюции от политеизма к монотеизму.

"Когда примерно две тысячи лет до нашей эры, — пишет Шарль Эншелен, — вавилоняне были покорены другими народами, когда они объединили свои страны в эпоху Хаммураби и Вавилон стал столицей страны, Мардук, бог Вавилонии, стал главным богом всей страны; и космогония и легенды, касающиеся происхождения Земли и человека, отражают эту борьбу".*

* (Ch. Hainchelin, Les Origines de la religion, Paris, 1950, стр. 116-117.)

Повествование о сотворении мира, которое составили в это время вавилонские жрецы, является в этом отношении весьма показательным и позволяет без труда догадаться о той борьбе, которую вели сторонники Мардука со своими врагами прежде, чем добиться победы. Вот это повествование в переводе Масперо:*

* (Мasреrо, Histoire ancienne des peuples de I’Orient, стр. 174-175.)

"В те времена, когда все, что было наверху, еще не называли небом, во времена, когда все, что было внизу, не называли еще землей, Апсу, бездна без границ, и Мумму Тиамат, хаос моря, соединились и произвели на свет Лахму и Лахаму — фантастические существа, подобные тем, изображения которых мы видим на памятниках, похожие на "воинов с телом пустынной птицы, людей, с лицом ворона", на быка с человеческой головой, собаку с четырьмя туловищами, и рыбьим хвостом. Затем родились небо и земля — Аншар и Кишар, — затем после долгого времени, — Ану, Бел и Эа, хозяева неба, земли и воды, которые в свою очередь произвели на свет меньших богов почвы, небесного свода и светил. Однако Тиамат, видя, как ее владения все более и более сокращаются в результате усилий более молодых богов, выслала против них полчище чудовищ: она сделала для них ужасные оружия, отдала их под командование своего супруга Кингу и послала на штурм неба. Бессмертные были сначала побеждены: Ану, затем Эа, посланные Аншаром за помощью, побледнели при виде врагов и не посмели их атаковать. Мардук, избранный, наконец, равными себе в качестве их главы, вызвал Тиамат на единоборство; он напал с помощью грозы и бури, он запутал Тиамат в сеть и затем пронзил ее своим копьем и разрубил на части. Он разрубил ее на две части "как сушеную рыбу" и расположил одну половину очень высоко так, что она образовала небо, а другую половину бросил себе под ноги, чтобы сотворить Землю. Он указал затем окончательные места звездам, наметил пути Солнца, Луны и планет, создал год, месяц и дни. После этого он приказал своему отцу Эа отрубить ему голову, чтобы человек родился живым из его крови, смешанной с илом".

Позднее, как справедливо замечает Эншелен, монотеизм непрерывно развивался далее. "Старые вавилонские боги после победы Мардука постепенно потеряли свое прежнее лицо и превратились в атрибуты Мардука".* Могущество Мардука, как бога-творца, было подтверждено еще с большей силой. Именно этим новым истолкованием повествования о сотворении мира вдохновлялись, в частности, первые иудейские жрецы, начавшие за несколько веков до нашей эры составлять библию.

* (Ch. Hainchelin, Les Origines de la religion, Paris, 1950, стр. 117.)

Аналогичная эволюция имела место в Египте, где во время царствования династии Рамзесидов утвердилось главенство бога Амона, подвергавшееся некогда угрозе со стороны Аменхотена IV. Благодаря жрецам храма Карнака прежние священные тексты были истолкованы в наиболее благоприятном смысле в пользу признания всемогущего бога. Первоначальные космогонические предания, в которых девять богов-творцов, соответствующих главным родовым группам древнего Египта, породили один другого и каждый из них создал свою часть вселенной, уступили место гораздо более простой системе:

"В "начале был Ну, — поясняет Масперо, — первобытный океан, в бездонных глубинах которого плавала смесь зародышей вещей. В самой вечности бог сам себя зачал и породил в глубине этой жидкой, бесформенной и бесполезной массы". Этот бог фиванской теологии был идеальным жрецом, одаренным знаниями и умом. Он — "единственный, который существует как сущность, единственный, который живет как субстанция, единственный творец в небе и на земле, единственный, который не был рожден, отец отцов, мать матерей. Всегда одинаковый, всегда неизменный в неизменном совершенстве, всегда присутствующий как в прошлом, так и в будущем, он наполняет вселенную, но вид мира не может дать даже слабое представление о его безграничности. Его чувствуют всюду, но его никак нельзя постичь. Единственный в своей сущности, он не единственный в лице. Он отец уже потому, что он существует, и могущество его природы таково, что он рождает вечно, никогда не ослабевая, не истощаясь".*

След.>

Источник: astroera.net


You May Also Like

About the Author: admind

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.